Последний день Беджаи

Пейринг и персонажи: Антонио Виенто; Николас Луц, в исламе Искандер Ибери; Эрнандо Рамирес; Анри де Риц; Насреддин бен Джамиль; Тарик Лябиб; Энрике Санчес; Мансур Эль-Бахри

Рейтинг: R

Кол-во частей: 5

Статус:  завершён

Метки: Насилие, Романтика, Драма, Повседневность, Исторические эпохи, Нелинейное повествование, Дружба, Пропущенная сцена, Драббл

Описание:

После казни Кровавых донов в Мекнесе Мулай Исмаил отправляет флот в Беджаю, чтобы найти своего внука - сына Зейнаб и Родриго. Но кроме юного дона корсары компании "Путь свободы" защищают своих жён и детей, и это делает их непобедимыми.

Давным-давно (в 2011 году) я писала фантазию "Золотой треугольник: от Тортуги до Сале" (здесь в старых темах под названием "Разыскиваются": https://3.grouple.co/forum/posts/list/0/4330.page?max=15); и я не думаю, что написала её хорошо. Не говоря даже об ошибках и опечатках, там много всего не прописано и опущено; в итоге единственный, кто целостно представляет её - я сама) Однако судьбы героев не дают мне покоя и по сей день. Особенно тех, что указаны в списке персонажей (хотя большинство из них в основной истории появлялись от силы раз, они не второстепенные, они - основные для меня). Это одна из не вошедших в хроники историй о них. 

P.S. Исторические события - только фон (потому и фантазия). Я даже не задавалась целью придерживаться сколь-нибудь чётких рамок, особенно здесь. А сама история вышла из манги "Разыскиваются" и была бы фанфиком, если бы на первый план не выдвинулись оригинальные персонажи. Но права Hino Matsuri на её персонажей (которых, правда, здесь уже нет) полностью за ней.

Морские битвы были проиграны, последние корабли «кровавого флота» — уничтожены. Не приемля сдачи, на изуродованной выстрелами «Зое», среди огня, погрузился в вечную тьму Эрнандо Рамирес, Антар Ибери, как в течение пятнадцати лет называли его горожане.

Капитан был не целее своей шебеки, но сражался до самого конца, ни разу не выказав страха и малодушия; и пусть море поглотило его, но он не склонился и перед лицом смерти! — говорили выжившие, не в силах сдержать слёз.

Эрнандо был не единственным, о ком скорбели корсары «Пути свободы», но скорбь по нему была самой горькой. Третий из пятёрки славных капитанов Беджаи, он женился последним, и всего несколько месяцев назад бог даровал ему первенца. Его счастье было таким коротким, и каждый в старом городе хотел продлить его жизнь. Но упрямец отказался покинуть товарищей и отправился на дно как старший брат, погибший шестью месяцами ранее в сражении при Сале. А следом за ним — уже с крепостных стен — в океан рухнул их непутёвый дядя Хосе.

От него никогда не было толку, говорит Нико Луц, провожая взглядом труп, летящий в объятиях пенных волн, ловким ударом шамшира вспарывая живот очередному противнику.

Он даже кок был никудышный, соглашается Антонио Виенто, закрывая спину товарища, сбрасывая солдат Мулая Исмаила с обколотых временем стен, и на «Долорес», и на «Инфанте» команды маялись животом с его стряпни.

Он всегда только мешался под ногами, добавляет Анри де Риц, с остервенением перерубая жилы берберам, смазывая слёзы со щёк грязным рукавом и стараясь не замечать слёз в голосах друзей.

— Он кормил нас почти год, — вдруг произносит Луц, медленно, раздельно, словно роняя слова в море. — И в тот год неделю мы с Эрнандо впервые стояли у штурвала на «Дельмире». И Опалино учила нас, — шум битвы стихает для них троих. — Мы прожили вместе восемнадцать лет. Восемнадцать лет мы шли во все бои плечом к плечу, сражались спиной к спине, жрали одну отраву и тонули в одном :бип:…

Голос Луца дребезжит от боли и гнева. Риц и Виенто поднимают мечи. Они будут сражаться до самого конца в память о погибших и убьют столько врагов, сколько успеют, пока не умрут сами. Они не сдадутся слабости и отчаянию! Так они решают, не сказав ни слова.

И возмужавший в боях Нико Луц, чьи огненно-рыжие волосы слишком рано стали золотыми от седины, кричит пронзительно и звонко, потемневшими от слёз глазами глядя на шебеки Короля Войн вдалеке:

— Эти идиоты умерли бы за нас и тысячу раз!

— Мы умрём в память о них один… — глотает слёзы Риц. За шестнадцать лет он совсем разучился плакать.

— И эта смерть не будет напрасной! — подавив рыдание, решительно заявляет Виенто.

Эти трое понимают, что скоро умрут; но сейчас вовсе не это главное.

— Вы пришли разрушить нашу жизнь! — с ненавистью выкрикивают капитаны, бросаясь навстречу врагам. Опрометчиво и глупо, но какая теперь, к чёрту, разница, и корсары следуют за ними, не раздумывая. — Вы отняли у нас всё! Умрите! Сдохните!

И со всех сторон на всех языках Средиземноморья звучат только подобные этим слова.

— Вы забрали у нас всё, — тихо, совсем неслышно за шумом битвы, произносит Тарик Лябиб, прозванный капитанами Асим за своё здравомыслие, которое ему впервые изменило сейчас, опираясь на окровавленный меч и снова поднимаясь на ноги, несмотря на то, что ни один человек, по мнению его противников, не способен встать с такими ранами. — И вы ответите за это!

Смерть сухопутного капитана Беджаи была такой же незаметной, как вся его жизнь в компании «Путь свободы» — от появления на рынке Касабланки рядом с Доном до тех пор, когда он отдал жизнь за давно уже своих людей, не пожелав сопровождать караван женщин и детей вглубь континента и оставшись с теми, с кем познал свободу и братство.

 Комментарий к "Три месяца осады"

    *Ибери - испанский (это общая нисба многих капитанов Беджаи и самого Кровавого дона, поскольку многие из них - испанцы).

**Антар - имя, данное Эрнандо Рамиресу народом Беджаи, означает "неустрашимый".

***Асим - имя, данное народом Такику, означает "удерживающий, сдерживающее начало"; сам Дон называл его Лябиб - "умный, проницательный";.

****Упоминаются: старший брат Эрнандо Рамиреса Алехандро (Искандер Рашид), бывший ближайшим соратником Дона и погибший в битве при Сале, и их дядя Хосе (Хасин Ибери). Рашид - "здравомыслие"; Хасин - "хороший". 

*****Король Войн - так прозвали султана Мулая Исмаила за его победы.

— Луц! Чем ты занят?! — гневно восклицает Виенто, распахнув двери в покои супругов Луц и застав товарища с серебряным тазиком и кувшином в руках. — Солдаты Исмаила вот-вот ворвутся в крепость, а ты решил умыться?!

Раздражённо цыкнув, Нисаль ставит тазик и кувшин на низкий, украшенный яркими узорами, столик и оборачивается к нему.

— Не шуми, Виенто, — вздыхает он устало. — Не всё ли теперь равно? Мы оба знаем, что во второй раз нам не выставить их за ворота. Скоро мы все умрём, и я хочу совершить последний намаз, чтобы быть готовым предстать перед Аллахом.

Не сдержавшись, Антонио усмехается краем губ — даже слишком весело, по мнению Нисаля, для такого хмурого парня, как он:

— Слышала бы это твоя жена.

— Смейся, если угодно. Мне всё равно, — слишком равнодушно, чтобы Антонио не заметил его обиды, произносит он. И добавляет неожиданно серьёзно: — Знаешь, Виенто, даже мне спокойнее от мысли, что кто-то там… — он поднимает глаза к мозаичному потолку, — приглядывает за мной, — и, задумавшись ненадолго, он уточняет грустно: — И даже за мной…

На мгновение во взгляде Антонио проскальзывает любопытство. Ему всегда было интересно, почему Нико Луц, который кощунствовал над любой религией, сколько он его знал, здесь, на Варварском берегу, вдруг принял ислам. И ведь он стал добропорядочным мусульманином! Если забыть о том, сколько крови на его руках, конечно. И Ясмин последовала примеру мужа, и их дети воспитывались в исламской семье. Почему так?

Антонио сердито поджимает губы, борясь с соблазном. Не время и не место; они оба едва стоят на ногах от кровопотери и боли, и очень скоро палачи Мулая Исмаила знатно повеселятся с ними, если только они не умрут в бою. Но если не сейчас, он не спросит об этом уже никогда.

И он спрашивает с невольным укором в голосе:

— Почему ислам? Дон Родриго не принуждал нас изменять вере предков.

— Виенто, не начинай! — по-детски весело, как тот пятнадцатилетний Нико Луц, смеётся второй капитан славной пятёрки капитанов Беджаи, раб Аллаха Искандер Ибери, в шутку или всерьёз названный Донной Нисаль Канит и получивший от Дона прозвище Басем именно за эту неизменную и неуместную сейчас улыбчивость. — Потому что Коран понравился мне больше Библии.

— Ты кощунствуешь даже сейчас! — гневно восклицает Антонио, злясь больше не на Луца, а на себя: за то, что на секунду предположил, будто Луц может быть серьёзен в вере!

— Аллах простит, — безразлично откликается Нисаль, оборачиваясь к столику. — Ладно, дай мне пять минут на последнюю молитву, Виенто. Ты же знаешь, без неё мне не войти в рай, а очень хочется, — он широко ухмыляется, и у Антонио нет сил отругать его за кощунственные слова, потому что он предполагает и, как оказывается, угадывает продолжение речи друга: — Ясмин-то точно будет там!

Мягко улыбнувшись, Антонио Виенто, первый из пятёрки славных капитанов Беджаи, прозванный её народом Ануар Ибери за великолепные победы в море и великодушие к людям, направляется к дверям, но не успевает выйти. «Нам не суждено вступить в рай», — думает он. И Искандер Ибери думает то же самое, во второй раз отставляя кувшин.

— Вы, двое! — Анри Риц, называемый в Беджае Дахил из-за своей непохожести не только на арабов и берберов, но и на испанцев, четвёртый славный капитан, влетает в двери и, мешая три языка, разражается такой непристойной бранью, какой он шестнадцать лет назад и знать не мог (в основном потому, что не знал ни испанского, ни арабского). — Чем вы тут заняты? Ворота трещат! Армия уже почти внутри!

— О, Риц! — радостно приветствует его Нисаль и добавляет заботливо: — И тебе бы помолиться напоследок. Зачем вообще ты остался с нами, а, виконт? Тебе же предлагали уйти.

— Анабель была так слаба… — виновато вздыхает Антонио, вспомнив о беременной седьмым малышом жене товарища.

В голубых глазах Рица вспыхивает ярость, и он снова срывается на крик, хотя клялся себе ещё с утра, что в последний день (а это, без сомнения, их последний день) не будет ссориться с друзьями.

— Заткнитесь оба! — кричит он. — Неужели вы думаете, что после шестнадцати лет я бросил бы вас умирать одних?! — и уже выйдя в коридор, разворачивается и выкрикивает во весь голос и со всей обидой: — Вы, надменные испанцы!

Не только Нисаль, задиравший его с самого первого дня в «Вольном парусе», но даже Антонио смеётся этим гневным словам, и Анри понимает, что он совершенно бессилен донести до них свои чувства. «Чёрствые, бессердечные испанцы!» — мысленно повторяет он свою вечную жалобу и отворачивается от них, чтобы уйти и умереть уже, наконец. Но Нисаль догоняет его и обхватывает локтём за шею, грозя задушить в дружеских объятиях. За шестнадцать лет Риц успел уяснить, как они опасны, эти объятия от Луца!

— Не горячись, Ханун, — широко ухмыляется эта наглая рыжая морда ему в лицо. — И привыкни уже к тому, что мы испанцы. Шестнадцать лет прошло, сам сказал.

— Николас Луц! — взрывается Анри, пытаясь вырваться из захвата, вырваться из которого невозможно. — Недоумок! Клоун! Ты навсегда останешься клоуном!

— Конечно. Луц — знаменитая цирковая фамилия! — с гордостью провозглашает Нисаль, отпускает его и с важным видом поправляет ножи на перевязи. — Вот и сегодня я думаю отправить пару-тройку, а может и побольше солдат Исмаила в ад старым дедовским способом.

Анри удручённо вздыхает. Не стоило вообще упоминать цирк. Николас Луц, должно быть, единственный на свете человек, гордящийся тем, что родился в цирковом шатре.

— Чёртов клоун… — обиженно бормочет он, а ему на плечо ложится истёртая до крови ладонь Виенто.

— Не обращай на него внимания, — шёпотом говорит тот, дружески улыбаясь. — Луц тоже боится смерти, как и все мы.

Нисаль, разумеется, расслышал даже этот тихий шёпот и откликнулся быстро и совершенно серьёзно:

— Я никогда не говорил, что это не так, между прочим.

— А я всегда был уверен в обратном, — задумчиво и печально произносит Анри. — Ты же совсем себя не бережёшь…

Нисаль страдальчески морщится. Словно и не было тех шестнадцати лет, в течение которых он день за днём выбивал из виконта проклятую жалость! Не зря его прозвали сострадательным — людям виднее суть. Не вышло, стало быть, из Рица толкового корсара, а из него — наставника.

— Риц, ради Аллаха! — цедит он сквозь зубы. — Дай хоть умереть спокойно.

— Анри, не слушай его, он счастлив, — улыбается Антонио расстроенному товарищу.

Он лучше других знает, как старался Анри заслужить доверие и дружбу Нико. Но своё доверие Нико выражает насмешками, а дружбу — объятиями с захватом шеи, после которых голову не повернуть ни вправо, ни влево. А вот этого Анри за шестнадцать лет так и не понял.

— Идёмте, — угрюмо окликает друзей Нисаль Канит. — Времени на последнюю молитву, благодаря вам, у меня не осталось.

Воспоминание о Доне заставляет кровь с новой силой кипеть в жилах, и, разя всех на своём пути, первый из пяти славных капитанов Беджаи прорывается по лестнице выше, на стены, к башне. На время, упоённый боем, он даже забывает о Нико, а когда вспоминает, видит его застывшим под занесённым мечом.

Реакция, мастерство, опыт или чудо — Виенто успевает, и солдат Исмаила срывается вниз, сражённый его ударом. Но Нисаль продолжает стоять, не двигаясь, и он словно не слышит даже, как зовёт его лучший друг.

— Луц, в сторону! Куда ты уставился, идиот?! Если бы не я, тебя разрубили бы надвое! — негодует Антонио.

Ответом ему становится ровное, немного удивлённое и вопрошающее, словно Нисаль не до конца ещё уверен в том, что хочет сказать:

— Виенто.

— Не стой! — Антонио отталкивает его в сторону и заслоняет от солдата Мулая Исмаила. — Вперёд, на башню!

— Виенто, — повторяет Нисаль. — Рица убили.

Взмахом шамшира раскроив противника, Антонио оборачивается и впервые смотрит ему в лицо. И впервые он видит такого Луца.

Бирюзовые глаза Нико Луца сейчас такие же матовые как зелёная бирюза, и в них совсем не отражается солнечный свет; а резкий голос потерял всякий звон, когда он произнёс эти слова, не в силах отвести взгляд от тела друга, погибшего в нескольких шагах от него. Шестнадцать лет делившего с ним пищу и кров, беды и радости.

Антонио Виенто быстро оглядывается через плечо, и Нисаль Канит не уверен, что он успевает в эту секунду заметить, где именно Анри де Риц закончил свой земной путь. Самообладание не изменяет первому из пяти славных капитанов Беджаи при вести о гибели четвёртого из них.

— Покойся с миром, Анри, — произносит он. Голос его звучит ничуть не громче, чем обычно, и дрожит от усталости, а не от душевной боли. Вовсе нет. — Вперёд, Луц! — командует он, поражая ещё одного врага. — На лестнице башни мы ещё дадим им бой!

— Верно, — бормочет Нисаль, на секунду опуская голову и меч, — просто так это им не сойдёт с рук, — он рассекает воздух шамширом, а взглядом ищет в толпе тех, кто ещё остался жив. — Они ответят за это! Ильхам! Энрике! Сюда, парни! Мы ещё не закончили! — ещё один бербер летит через перила старой лестницы, и Басем кровожадно усмехается, и нетерпеливо окликает отставшего Эль-Бахри: — Эй, старик! Не копошись там, ты же должен…

«Ты же должен быть впереди!» — хотел сказать он, но Кудама впервые отстал. И эти слова — такой смешной и остроумный каламбур — Басем не сможет сказать ему уже никогда.

— Луц, — настойчиво зовёт Антонио. Он не оглядывается в этот раз и ничего не спрашивает.

По тому, как оборвался голос Луца, он понял, что старик Эль-Бахри, бывший для них стариком ещё тогда, когда они впервые прибыли в Беджаю, покинул их навсегда. В этот раз Нисаль уже не застывает и не смотрит молящим взглядом на труп, словно ожидая, что тот воскреснет.

— Виенто? — откликается он насмешливо, почти весело, отражая удары врагов и одного за другим отправляя их к земле с крутой лестницы.

— Луц, — повторяет Антонио строго. — Не смей.

— Я не плачу! — раздражённо выкрикивает тот, и теперь Антонио уверен: Нико Луц плачет. — Сюда, парни! — кричит он, оглядываясь на тех немногих, кто ещё остаётся с ними. — Мы устроим им отличный приём на башне! Мы покажем им отличный бой, чёрт подери! — и, не разрезая, разрывая плоть солдата Исмаила, он рыдает в голос и со слезами, уже ни капли их не стыдясь: — Сдохните, твари!

— Рике! — Луц падает на колени, не в силах больше выносить боль, и опирается на свой верный шамшир.

Насреддин с жалостью смотрит на бессменного шута корсарской компании «Путь свободы» и понимает: только меч не даёт ему распластаться на холодном полу и завыть от отчаяния. Не время плакать. Да и не тот он человек, чтобы сдаться, не отомстив.

Но Рике… Шестой из пятёрки славных капитанов Беджаи, самый глупый и славный из них; такой смешной в стремлении непременно стать похожим на Дона. Он не должен был умереть так. Он вообще не должен был умереть!

— Ему же было сказано уходить!

— Он хотел доказать, что в нём течёт одна кровь с Инсаром Ибери, — говорит Виенто, перетягивая обрывком ткани ногу выше колена. И его голос холоден и спокоен, и в нём звучит гордость. — И доказал это.

Нисаль поднимает на него злые заплаканные глаза. Он его ненавидит сейчас. Из пятёрки славных капитанов Беджаи, из восьми человек, защищавших этот порт пятнадцать лет, в живых остались только трое, но Виенто невозмутим как всегда!

— А ты спокоен, Виенто, — произносит он угрожающе.

Антонио опускается на колено и начинает перетягивать его раны. Нисаль и не заметил, что был ранен, да ещё так серьёзно.

— Энрике — тот, о ком я не стану плакать никогда, — произносит Антонио тихо. — Он знал, что, оставшись, умрёт, и он хотел этого — умереть вместе с нами.

— Мы ещё живы, между прочим, — враждебно произносит Нисаль, но злость в его сердце понемногу утихает от слов товарища.

Антонио снисходительно и горько усмехается:

— Ненадолго.

И Насреддин бен Джамиль — пятый из пятёрки славных капитанов Беджаи — поднимает свой меч, видя скорое приближение врагов к их последнему оплоту.

Ильхам, Иса, Анас Ибери, ещё многие лежат у его ног, на лестницах и земле под ними, на морском дне за стенами. И из пяти славных капитанов Беджаи в живых остаются трое. Но пока они будут сражаться, и пока они будут молчать, слуги Мулая Исмаила будут верить, что смогут добиться от них ответа, где юный дон.

Конечно, они ничего не скажут. Тех, кто был готов сказать, они прикончили сами. Кроме юного дона там, вдалеке, их жёны и дети, жёны и дети их солдат, и матросов, и жителей города, сражавшихся вместе с ними в их последней битве.

— Когда-то мы пообещали защищать этот порт… — произносит бен Джамиль тихо, но его голос, звучащий необычайно твёрдо, словно и вправду голос льва, пробуждает от отчаяния Искандера Ибери и заставляет собраться с силами Антонио Виенто. — Мы много лет честно держали своё слово… — продолжает он, — и всё же нам не удалось сдержать его до конца. За четыре месяца погибли не только воины. Народ Беджаи тоже пришёл на помощь нам, несмотря на страх и слабость, и они погибли, и продолжают гибнуть сейчас в разграбляемом городе. Капитаны. Сейчас воины Исмаила схватят нас. Как бы мы ни бились, нам не выдержать битвы против пятнадцати втроём, а их будет со временем больше, чем пятнадцать. Но пока мы будем живы и будем молчать, они будут верить, что мы расскажем им о пути каравана. Поэтому ради наших жён и детей, и жён, и детей наших товарищей, и всех этих безвинных людей — не дайте себя убить. Живите так долго, как сможете выжить под их пытками. С нами Аллах!

— С нами Аллах, — откликнулся Искандер Ибери.

— С нами Бог! — выдохнул Антонио Виенто по-испански, поднимаясь на ноги и поднимая свой восхитительный шамшир — меч, которым мечтали завладеть многие, и все они были убиты им. Скоро он должен будет достаться генералу Исмаила. — Но сначала напьётся крови! — сквозь зубы пробормотал Антонио. — Мы не сдадимся так просто! С нами — наши мёртвые.

— С нами — наши мёртвые, — в один голос повторили Насреддин и Нисаль.

    *бен/бинт - сын/дочь (так, Насреддин бен Джамиль - Насреддин, сын Джамиля, Зейнаб бинт Ан-Нахид - Зейнаб, дочь Ан-Нахид)

**Антонио Виенто получил от жителей Беджаи прозвание Ануар - "сияющий".

***Николас (Нико) Луц принял в исламе имя Искандер Ибери; Донья нарекла его Нисаль Канит (Нисаль - "лезвия", за беспримерную меткость в метании ножей; Канит - "набожный"); Дон прозвал Басем - "улыбающийся, смеющийся";.

****Анри (де) Риц получил от народа имя Дахил Ибери (Дахил - "пришелец, чужак"); Доном был прозван Ханун - "сострадательный".

*****Мансур Эль-Бахри - старейший офицер Беджаи, прозванный Кудама ("идущий впереди").

******Энрике Санчес - шестой капитан Беджаи, получивший имя от народа Анас Ибери (Анас - "приветливый"), от Дона за наивность - Валид ("дитя").

*******Насреддин бен Джамиль, прозванный Нико в насмешку Джарван ("львёнок") - пятый капитан из славной пятёрки капитанов Беджаи.

********Упоминаются Ясмин Луц и Анабель Риц - жёны капитанов и лекарки Донны, - а также Инсар Ибери (это имя в исламе самого Дона, Родриго Сангре).

*********"Вольный парус" - корсарская компания, доном которой Родриго (Руй) Сангре был до образования "Пути Свободы", ещё в Карибском море. Фактически была уничтожена усилиями генерала Салах-ад-дина (первого мужа Зейнаб).

— Ответь только на один вопрос, испанец. Зачем? — генерал хмурит чёрные брови, и видно, что он и впрямь озадачен. — Зачем умирать столь мучительно и позорно? Почему было сразу не выдать потомка Ан-Нахид Ирэм?

Нисаль Канит хохочет пронзительным голосом и рвёт разодранный палачом широкий рот ещё больше, но даже не замечает этого. Из его сощуренных глаз струятся грязные слёзы, и ему, похоже, действительно смешно.

— Выдать юного дона?! — выплевывает он, наконец, перестав смеяться. И с его медного от загара лица, на котором, спустя восемнадцать лет, уже почти неразличимы крупные конопушки, лютой ненавистью сияет в лицо врагу зелёная бирюза. — Мы никогда не думали об этом! — произносит он с нажимом. — Каждый здесь умрёт тысячу раз, но не сдаст вам сына Дона и Опалино!

Не добившись от капитанов ответов и опасаясь убить их, непрерывно истязая, на ночь генерал приказал бросить всех троих в темницу.

Он нисколько не удивился, узнав, что в главном доме Кровавых донов есть подземная тюрьма. На протяжении пятнадцати лет здесь держали пленников — прямо под комнатами, в которых жили сами Доны, их корсары с жёнами и детьми; морили голодом и пытали по всем правилам Мекнеса — в конце концов, дочь Ан-Нахид была и дочерью своего отца тоже, а её мужа никогда и ничто не останавливало в достижении цели — Кровавый дон Родриго Сангре был лишён и чести воина, и страха, и человечности.

А теперь их ближайшие соратники, товарищи и более того — их дети, как называли славных капитанов Беджаи и друзья, и враги, томились в этих застенках и висели на этих дыбах; и теми инструментами, которыми Инсар Ибери пытал свои жертвы, пытали их.

Они держались мужественно и всё же им было не продержаться долго. Ночь минет, настанет рассвет; и когда они увидят жуткие механизмы, ломавшие их кости, рвавшие жилы и дробившие суставы, славные капитаны Беджаи, даже самые славные и отважные из них, сдадутся страху. Покидая темницу, генерал был уверен в этом. И он сказал об этом им, лежащим ниц на полу в крови, грязи и собственной рвоте.

— Грязный :бип:! — приподнявшись на сломанных руках, выплюнул Нисаль Канит. Он выглядел жалко, но не сдавался страху даже сейчас, как не сдавался ему никогда, и Насреддин улыбнулся этой наивной мысли. — Гореть тебе в аду! — продолжал сквернословить Басем, пытаясь перекатиться на спину или на бок, чтобы сломанные колени не так болели. — Клянусь, праведники из рая даже не плюнут на тебя, чтоб облегчить твою жажду! — повторил он слова Ильхама бен Кадри, часто обращаемые тем к Дону, и горько усмехнулся: — Эй, бен Джамиль! А ошибся старик бен Кадри! Наверняка сейчас дон Родриго жарится в огне, а праведники даже и не смотрят на него. Уверен, что не смотрят, — повторил он упрямо, получив по лицу слабый шлепок окровавленной культёй. Палачи один за другим отрезали все пальцы Антонио Виенто. И прибавил веселее: — Э-ей! Не горячись, Виенто! Нам умирать вместе, давай не будем ссориться напоследок.

— Чёртов богохульник, — тихим, но твёрдым голосом произнёс тот. — Я никогда не верил, что ты можешь быть искренен хоть в какой-нибудь религии, и я был прав.

— Не начинай, Виенто, нас и так скоро убьют! — усмехнулся Басем. — Надо хоть напоследок сказать всю правду о наших дорогих Кровавых донах и том, как мы любили их.

— Идиот… — выдохнул Антонио и, потеряв последние силы, уткнулся лицом в пол.

Насреддин с трудом встал и, волоча правую ногу, оставляя за собой кровавый след, приблизился к товарищам. Он был на три года моложе, что немного значит в море, но любил их как старших братьев. А с некоторых пор он даже уважал их не меньше, чем своих братьев, погибших, чтобы он жил свободным.

— Держись, капитан Виенто, — произнёс он, осторожно переворачивая на спину потерявшего сознание корсара и с ужасом изучая его раны. Палачи Исмаила не пожалели первого капитана из пятёрки славных капитанов Беджаи. — Держись, нам уже немного осталось потерпеть. Дальше будет только свобода.

— А ты поэт, — послышался снизу по-всегдашнему насмешливый голос Нисаля, и Насреддин улыбнулся, признавая силу его воли. — Расскажи-ка мне, бен Джамиль, какова она будет, наша свобода, когда нас освободят не только от кожи, мяса и конечностей, но и от само́й жизни?

Насреддин уложил Виенто головой на скрученный обрывок своего абаи и стал так же бережно переворачивать на спину его. В свете луны, проникавшем через крохотное оконце, он видел лицо Искандера Ибери, и сердце больно сжималось от жалости.

Это же несносный, неунывающий Нико Луц! Насмешник и клоун, оставшийся шутом для всех в компании «Путь свободы» даже став вторым из пяти славных капитанов Беджаи; с резким голосом, созданным будто нарочно для цирковой арены, с волосами словно огонь и глазами как зелёная бирюза; Басем, который всегда высмеивал своих товарищей и, не задумываясь, заслонял их собой в бою; продолжавший шутить и насмешничать даже на койке в лазарете, и нисколько не пугавшийся самых страшных проклятий Розы; шутки которого никогда не были смешными — даже сейчас, — но улыбка была словно солнце, а смех — как гром — даже сейчас! — и на пороге смерти Нисаль Канит оставался собой.

— И кто только придумал наречь тебя Канит, — произнёс Насреддин с улыбкой, когда закончил свои заботы и присел рядом с товарищами. — Нисаль ещё может быть, ты искусный воин, особенно если нужно убить кого-нибудь издалека, — он снова улыбнулся — мечтательно и светло, и Искандер подумал, что пятнадцать лет назад должен был выжить этого мальчишку с корабля.

Не сумел. Не хватило терпения, сил и желания скинуть этого львёнка за борт и спасти его жизнь. А он очень старался поначалу, и прозвище это придумал в насмешку — Джарван, львёнок. Выходит, что лев всё-таки. «И верный как пёс! — с раздражением подумал Искандер Ибери, Нисаль Канит, Басем, Николас Луц (он не знал, какое из этих имён бо́льше его), скользнув взглядом по лицу друга. — Жена ещё у него на сносях, как и Анабель, и Микаэла… Луиза должна родить в пути… Как, интересно, Ясмин справляется с нашими сорванцами одна? Хоть бы один с ними остался, хоть бы один… — кружились путанные мысли. — И хорошо б, если он. На него я б положился».

— Тебе бы жить… — чуть слышно, с почти неуловимой виной в голосе, которую Насреддин всё же расслышал, выдохнул он.

— Наша свобода будет прекрасна.

Искандер из последних оставшихся сил приподнял голову и попытался в темноте рассмотреть, каков взгляд Насреддина бен Джамиль в эту секунду, но ничего не увидел. Однако голос его звучал твёрдо, решительно и бесстрашно. Впрочем, как и всегда. «Всё-таки лев».

— Чёртов идиот… — одними губами проговорил Искандер и смолк, вслушиваясь в эти, последние, звуки свободы. Их путь окончится здесь.

Насреддин любил читать и читал при всяком удобном случае всё, что только попадало в его руки; и от этого, наверное, он и выучился лгать так красиво. Но кто выучил его быть столь отважным и самоотверженным на краю гибели Нико не знал, и он не задумывался даже, что это были они с Антонио и Анри — первые, кто был с ним рядом в компании «Путь свободы».

— Когда мы умрём, наши жёны и дети будут уже вне досягаемости палачей, — тихо и уверенно говорил Насреддин, и каждое его слово придавало капитанам сил. — Они не смогут напасть на их след, стоит нам продержаться ещё немного. И пусть нам будет больно, и мы лишимся кожи, суставов, и сухожилий, и костей, и глаз, и языков, и всего остального, и само́й жизни в завершение, но не только юный дон, за которым они охотятся, а и донна Луц, и донна Виенто, и донна Риц, и донна Рамирес, и донна Санчес, и моя жена, и все женщины и дети будут спасены. Тогда никто из погибших в море, и на стенах, и в самой Беджае в эти дни не упрекнёт нас, что умер зря. Мы сдержим слово до конца — умрём, но не выдадим! — усталые сердца забились вдруг громко и быстро, и гулко погнали кровь, оглушая и не в силах заглушить слова клятвы, данной всеми капитанами и каждым защитником Беджаи перед началом морских боёв: — Не только юного дона! Мы не выдадим никого!

— Такая свобода стоит смерти, — тихо произнёс Антонио Виенто.

И Искандер Ибери поправил, улыбнувшись губами, но глаза его, глядящие в лицо генерала, оставались яростны и ярки:

— Такая свобода стоит жизни!

Генерал распахнул дверь, за которой слушал пленников, и переступил порог.

— Что ж, посмотрим, сколько ещё вы выдержите ради вашего Дона… — сказал он, жестом призывая палача. — Или правильнее сказать: ради ваших детей?

Нисаль уцепился переломанными пальцами — их осталось три — за плечо Насреддина, но они соскользнули по кровящей плоти. Товарищ помог ему выпрямиться, и он смог более или менее прямо посмотреть в глаза врагу.

— Верно! Так и скажи! — выплюнул он с ненавистью, упрямо пытаясь встать на ноги, что было для него уже невозможно.

— Упрямый испанец. Упрямый, как твой Дон… — удивлённо произнёс генерал.

И вдруг, оставив Луца на попечение Виенто, бен Джамиль, встав на ноги — он один всё ещё мог стоять на ногах, — шагнул вперёд так решительно, что генерал отступил. Опомнившись, он снова приблизился к пленнику, положив ладонь на рукоять меча. Но Насреддин не думал нападать.

— Скажи… — произнёс он, глядя ему в глаза с достоинством, какого генерал не видел даже у сильнейших и самых славных воинов. — В бою при Сале на корабле Донны, на «Бродяге», была женщина. Она сквернословит, как не ругаются даже солдаты, и при этом — на трёх языках. Её имя Роза. И по возрасту она годится в матери донне Зейнаб.

Нико и Антонио изумлённо переглянулись. Насреддин говорил так долго, не в силах назвать своего вопроса, но генерал не прервал его!

— Эта женщина… — наконец набравшись мужества, выдохнул капитан. — Что вы сделали с ней? Утонула ли она в море или её казнили в Мекнесе?

Рука генерала упала с крестовины и повисла вдоль тела. Значит, это и правда так. Не только собачья преданность Кровавым донам, не только страх за жён и детей, не только желание выжить самим. Для корсаров «Пути свободы» ценен каждый, даже марсельские потаскухи, неведомыми путями попавшие к ним на корабли.

Взгляд генерала потемнел. Но ведь и то верно: эта женщина перевязывала их раны на идущем ко дну корабле, а в темнице только и делала, что обругивала султана, пока ей не вырезали язык… и лечила раненых даже после этого. Точно, они называли эту бесноватую старуху Розой. Они выли как шакалы, когда на их глазах с неё содрали кожу и труп вывесили в устрашение. И с тех пор они стали совершенно непреклонны, и ни один не проронил больше ни слова, словно им всем вырвали языки.

— Среди взятых нами в плен была лишь одна женщина, — произнёс генерал. — Дочь Ан-Нахид Ирэм.

Насреддин вздохнул, и в этом вздохе генерал услышал облегчение.

— Кем она была тебе? — спросил он.

Насреддин улыбнулся так светло, что это ужаснуло.

— Она всем нам была как мать, — ответил он и направился к палачу.

Генерал жестом остановил его.

— Нет, не ты. Они.

Насреддин полоснул по лицу врага полным ненависти взглядом, но отступил. Палачи подняли с пола сначала Виенто, потом Луца, и пытки продолжились.

Когда окончательно обессилевших капитанов снова бросили на сырой пол, в них едва можно было узнать людей. И едва ли эти люди доживут до утра — вот что подумал бен Джамиль, пытаясь остановить кровь, льющуюся из раны на боку Виенто, и не в силах остановить даже свои слёзы. Капитан Виенто всегда был добр к нему! Он был добр ко всем, так почему?!

Заслышав, как скрипнула дверь, затворяясь за палачами, Насреддин даже не обернулся, но спустя мгновение в темнице раздались шаги. Насреддин замер и приготовился защищать своих товарищей до конца. Если генерал намерен оставить здесь сегодня труп, этим трупом не будет ни капитан Виенто, ни Нисаль!

Дождавшись, пока палач приблизится вплотную, он, даже не задумавшись о своей ране, вскочил с места и, развернувшись, прыгнул на врага. Боль пронзила всё его тело, но нисколько не отрезвила. А ведь это так просто понять: за стеной ещё сотни и сотни солдат Мулая Исмаила, и даже если он убьёт одного, ничего не изменится — он лишь навлечёт на себя и друзей ещё больший гнев генерала. Но какая теперь разница, ведь их всё равно убьют?! Но не сегодня и не их!

— Не сегодня и не их! — повторял он отчаянно, остервенело впиваясь пальцами в шею врага. Но удушить кого-то семью пальцами было нелегко.

— Не позволю! — всхлипнул Насреддин и ощутил вдруг, как горячо стало в паху.

Конечно, он должен был отнять у палача оружие и использовать его, но он всегда был глуповат; и вот, нож с тяжёлой рукоятью торчит в его ноге. И снова в правой.

— Сдохни! — он локтём ударил врага в кадык, и услышал, и почувствовал, как что-то громко хрустнуло и сломалось.

Когда ворвавшиеся в темницу палачи вытащили из-под него изувеченного солдата, только тогда Насреддин увидел его лицо при свете факелов и подумал: «А ведь мы ровесники». Он не ужаснулся и не сожалел, хотя, наверное, должен был. Но он столько лет жил вблизи смерти, что её близость давно его не пугала и даже не впечатляла должным образом.

Этот парень не будет жить, рассудил он, перетягивая рану на ноге. Спокойный, невозмутимый и готовый ко всему. Пятый из пятёрки славных капитанов Беджаи.

Генерал почти с завистью смотрел на него. И всё же это предатель. Предатель, которого генерал очень скоро собирался убить, но прежде хотел понять.

— Ты из мусульман, так почему ты примкнул к ним? — спросил он спокойным, полным презрения голосом.

Насреддин выпрямился настолько гордо, насколько позволяли его раны.

— Ты спрашиваешь, почему я примкнул к ним? — повторил он гневно. — Я примкнул к ним тогда, когда они давали пищу, а вы грабили! — удар не выбил опору из-под его ног, хотя правая нога капитана была пронзена насквозь. Он выпрямился и вновь посмотрел в глаза врагу. — Я примкнул к тем, кто освобождал рабов, захваченных вами! И англичанами, и испанцами, и османами, и французами! Освобождал и отпускал на волю, ничего не требуя взамен! — он сплюнул кровью после второго удара, но снова устоял. — Я примкнул к тем… — произнёс он, — кто сказал, что дети должны учиться, а женщины — заботиться о доме без страха и нищеты! К тем… — сияние стали не заставило его замолчать, и Насреддин бен Джамиль, младший из пятёрки славных капитанов Беджаи, выкрикнул с непоколебимой верой: — кто более всех на этих берегах соблюдает завет Пророка!

— Грязный пёс! — пробормотал генерал, убирая меч в ножны. — Смерть без последней молитвы и гибель души — вот расплата предателям.

— Он войдёт в рай даже так… — раздался из темноты зловещий голос Нисаля Канита, — ибо он пал на пути борьбы с неверными.

Генерал вздрогнул от суеверного ужаса и замахнулся шамширом, но прямой взгляд синих глаз и твёрдость голоса испанца остановили его.

— А теперь скажи правду, — произнёс тот, ласково, как ребёнка, поглаживая по волосам Джарвана, упавшего между ним и Ануаром Ибери. — Вы запытали Розу? — генерал неосознанно кивнул, и губы испанца скривились в презрительной и горькой усмешке. — Так и знал. Язык, небось, вырвали, а потом ошкурили?

Генерал смотрел на него огромными глазами, ошеломлённый точностью догадки.

— Хоть напоказ нашим не вывешивали? — уточнил второй капитан Беджаи сурово. — Хоть на это у вас совести хватило?

Ни слова не ответив, генерал быстро вышел из темницы.

— Похоже, вывесили… — тихо произнёс Антонио. — Но как ты догадался?

— Ты хоть раз видел, чтобы Роза хоть что-нибудь, что ей не по нутру, терпела молча? — усмехнулся Нисаль сквозь слёзы. — Уверен, она обругала этого :бип: Исмаила как в лучших тавернах Тортуги… Дурная баба, — он уткнулся лицом в плечо мёртвого товарища. — А ведь прав был Насреддин, она нам как мама была.

Ни Нико Луц, ни Насреддин бен Джамиль не помнили матерей, и грубая, заносчивая Роза, которая не была куртизанкой ни дня своей жизни, давала им тепло, пусть отдалённо, но похожее на материнское, хотя, скорее всего, даже не понимала этого. Она их просто лечила, если они бывали ранены, и ругала, если они были неосторожны в боях. Всего лишь потому, что они были корсарами её доньи, а вовсе не потому, что ей было жаль этих мальчишек.

— Насреддин один вспомнил о ней перед смертью, — всхлипнул Нисаль. — Я даже не думал. А он, наверное, с тех пор, как мы узнали про поражение при Сале, мучился этой мыслью. Хорошо, что у этого :бип: хватило стыда не сказать ему правду. Увижу Розу на том свете — попрошу прощения за всё, начиная с рейда на Тортугу! — горячо пообещал он и безнадёжно усмехнулся: — О чём это я? Мы не увидимся на том свете… Чёрт!

Впервые в жизни Искандер Ибери сожалел, что принял ислам. Впервые в жизни Антонио Виенто понял, что Николас Луц был искренен в своей вере. Он хотел погладить друга по голове, но вовремя вспомнил, что — нечем.

    *Кровавые доны:

Дон Родриго Сангре (имя в исламе - Инсар Ибери; Инсар - "победитель";

Донна Зейнаб (бинт Ан-Нахид Ирэм), она же Зоя, она же Опалино, она же донья.

**Роза получила прозвание Абаль ("дикая роза") за свой нрав.

***Джарван - "львёнок", прозвище, в насмешку данное Нико Насреддину бен Джамилю.

****Ильхам бен Кадри - друг Родриго Сангре и один из капитанов Бу-Регрегской республики; погиб в битве при Сале.

*****Упоминаются жёны капитанов, в том числе Микаэла Виенто и Луиза Санчес.

Испанцы держались из последних сил, и генерал видел это; и ему казалось, ещё немного, и эти упрямые :бип: сдадутся и назовут маршрут следования каравана вплоть до дома, где они укрыли внука Мулая Исмаила. Но время шло, пытки продолжались: ломались кости, рвались мышцы и сухожилия, хлестала кровь — и эти двое молчали.

Воистину, рассудил генерал хмуро, сколь неверной дочерью была для своего отца Зейнаб Ирэм, столь верными слугами были для неё Ануар Ибери и Нисаль Канит. Он никогда не знал их настоящих имён; пятнадцать лет они бороздили моря Короля Войн под именами, которыми нарекла их Кровавая донна.

— У Инсара Ибери и дочери Ан-Нахид Ирэм не было слуг вернее вас двоих, — произнёс генерал задумчиво, разглядывая изувеченные тела врагов.

Если бы не цепи, которыми испанцев приковали за запястья, подвесив рядом между тремя высокими деревьями во дворе главного дома Кровавых донов, они не смогли бы сейчас посмотреть ему в глаза так гневно и гордо, а только снизу вверх, как рабы; но генерал не сожалел о том, что до конца оставляет им право стоять наравне с собой. Он не хотел видеть у ног, пусть даже у своих ног, первых из пяти славных капитанов Беджаи.

— Пятёрка славных капитанов Беджаи, — проговорил он медленно. — Вы были достойными врагами нам и верными слугами своим господам. Но они мертвы и вы проиграли…

— Это точно! — прервал его Ануар Ибери, черноволосый, с проблесками ранней седины на слепленных кровью курчавых волосах; темноглазый, с такой твёрдой решимостью во взгляде, что и сейчас, почти разорванный на части, он внушал уважение. И усмехнулся с такой болью, что больно стало даже генералу, много лет ненавидевшему и презиравшему Кровавую принцессу Сале, а за ней — её дочь. — Зоя должна была упомянуть нас в своей последней молитве!

Рыжебородый Нисаль, заслуживший это имя не столько меткостью в метании ножей, сколько безжалостностью в бою, и прозванный Канит не то в насмешку, не то он и правда был набожным мусульманином, фыркнул кровью с разбитых губ.

— Ох, Виенто, ты никогда меня не слушал, — произнёс он, превозмогая боль, и, подняв с груди отяжелевшую от усталости, вновь ставшую огненно-рыжей от вражеской и его собственной крови голову, обернул к товарищу изуродованное пытками лицо. — Исповедание веры — это молитва только о себе. Благодаря ей мы попадаем в рай. Не успел произнести эти несколько слов — и ты в аду! — он ухмыльнулся, и генерал побледнел от негодования: этот испанец богохулил, нося полумесяц на шее! Но тотчас Нисаль стал серьёзным и хмурым снова. — В последней молитве нет места другим, — сказал он и, помолчав, раздумывая, а может быть, и наверное так, собираясь с силами, добавил: — Но Опалино точно не молилась перед смертью. Уверен, она до конца осталась такой же никчёмной мусульманкой, как была всю жизнь. Я бы жизнь на кон поставил, что так оно и было! Правда, мне уже нечего ставить.

Он громко, надтреснуто рассмеялся, и на губах у него вспенилась густая алая кровь, а в пронзительных синих глазах цвета зелёной бирюзы в это мгновение сверкали слёзы.

Генерал решил, что этот смех — от отчаяния, ведь скоро оба испанца должны умереть. Но Антонио видел: Нико смеялся искренне. И быть может, впервые за долгие годы Николас Луц смеялся без боли.

— Продолжайте пытки и добейтесь от них ответа! — приказал генерал палачу, уже намереваясь уйти, но тот склонился перед ним в смиренном поклоне, и он замер, ожидая вопроса или просьбы. Не прозвучало ни того, ни другого.

— Господин! — произнёс палач твёрдым голосом, без тени страха и сомнения. — Мы можем пытать испанцев и дальше, но я пытал многих и вижу: эти люди непреклонны и не выдержат долго. Мы убьём их, но не получим ответа, — во взгляде генерала вспыхнул гнев, но палач не отступил перед ним. — Один из них мусульманин, и не пристало мусульманам так убивать мусульман, — добавил он. — Будьте милосердны. Позвольте прекратить их мучения.

— Ты просишь милосердия для врагов султана?! — воскликнул генерал.

Палач склонил перед ним голову, но не опустил взгляда.

— Я прошу милосердия для отважных воинов.

Генерал криво усмехнулся, окинув взглядом тела, висящие между деревьями.

— Будь по-твоему. Должно быть, нам и впрямь не выпытать у них пути юного дона… или как ещё они называют внука султана? В таком случае следует скорее отправиться в погоню за караваном. Убей их!

И сказав так, он отвернулся от пленников. Он собирался уйти, когда услышал их разговор. Тихие слова испанцев едва достигали его слуха, но генерал понял главное. Грозно сверкнув тёмными глазами, он обернулся и обнажил шамшир.

Рыжебородый Нисаль весело ухмылялся разодранным ртом — палачи хорошо потрудились над ним, добиваясь признания, но из этого рта не вышло ничего, кроме неуместных шуточек. Этому парню и правда самое место было в цирке, а не в пекле морских боёв. Но он, похоже, считал иначе. Нисаль Канит, один из первых в пятёрке славных капитанов Беджаи, пятнадцать лет был величайшей угрозой для судов в этих морях.

— Думаешь, теперь нас точно прикончат, Виенто? — спросил он настолько весело и небрежно, насколько это позволяло его состояние.

Ануар Ибери тихо рассмеялся этой нелепой браваде. С подбородка у него обильно стекала кровь. Возможно, палач поэтому и умолил генерала даровать им скорую смерть — с пробитым лёгким он в любом случае долго не протянет — и эта мысль смешила первого из первых в славной пятёрке капитанов Беджаи.

— Абсолютно точно, Луц.

Бирюзовые глаза Нисаля, которые были теперь точно как бирюза, вспыхнули смехом.

— А жизнь неплохо удалась! — довольно громко для умирающего возвестил он, заставив удивлённо посмотреть на себя стражников и палачей. — Знаешь, раз уж дошло до того, что случая поговорить больше не представится, наверное, стоит сказать это сейчас… — он перевёл дыхание и, насколько сумел, обернулся к другу, чтобы смотреть тому в лицо. — Я любил тебя как родного брата, Виенто.

Подёрнутые предсмертной поволокой карие глаза Ануара Ибери заискрились смехом, как ранее глаза его друга, и он рассмеялся громче, ведь не было никакого смысла беречь силы. Вот и генерал идёт к ним, хмуря тёмные брови над красивыми глазами цвета малаги («Совсем как у Зои, да упокоится она с миром в любом рае!» — думает капитан); и сталь его шамшира («Роскошный меч! Если б победили, ни за что не уступил бы Нико!» — проносится в голове нелепая мысль) сияет в свете заходящего солнца, отбрасывая алые блики. Красиво, как закат в океане! Как те закаты, что они видели в океане вместе.

— Николас Луц, ты неисправимый болтун! — смеётся Антонио Виенто и вдруг добавляет так серьёзно, так честно и так по-человечески просто, что генерал замирает на миг: — Я любил тебя больше родных братьев. 

Нисаль Канит не отрывает от него мутнеющего взгляда, хотя и он, конечно, знает, что к ним обоим идёт смерть. Но этот разговор необходимо довести до конца. Ведь они были вместе восемнадцать лет и ни разу не говорили об этом вслух.

— Ха! — сплёвывает кровью он, продолжая улыбаться так солнечно, будто это тот пятнадцатилетний Нико Луц, а не поседевший в боях Искандер Ибери, не то второй, не то первый — они никогда не соревновались всерьёз — из пятёрки славных капитанов Беджаи. — Вечно ты во всём стараешься меня переплюнуть.

— И мне удаётся, — улыбается Антонио вполне довольно.

Искандер только корчит насмешливую гримасу, даже не обращая внимания на неумолимое приближение заката:

— Идиот.

— Я буду скучать по тебе в аду... — вдруг произносит Антонио.

Искандер обрывает его:

— Э нет, Виенто! Нам с тобой жариться на одной сковородке!

Тот успевает согласиться, утопая взором в торжественном сиянии океанского заката:

— Я был бы счастлив гореть в одном аду с тобой, Николас Луц.

Улыбка Антонио Виенто, когда шамшир рассёк его от плеча до пояса, была счастливой и беспечной, как у ребёнка. Возможно, впервые за долгие годы он позволил себе улыбнуться так. И глядя на него, Искандер Ибери тоже улыбался, и только блеск окровавленной стали слепил его, делая мир расплывчатым и нечётким. «Это ненадолго», — подумал он, изувеченной рукой дотянувшись до руки товарища.

— Покойся с миром, Виенто, — произнёс он, коснувшись её. И лишь сказав эти слова, поднял взгляд к лезвию над своей головой: — Свидетельствую, что нет бога…

Искандер Ибери успел усмехнуться, подумав о том, как нелепо оборвалась его последняя молитва, прежде чем меч генерала обрушился на него. И даже когда его тело повисло на одной руке, он продолжал улыбаться, как улыбался Нико Луц во все дни своей жизни.

Палач приблизился к трупам, с ужасом глядя то на них, то на генерала. Его пугало то, что была прервана последняя молитва, и не менее жутко выглядели эти двое, которые — совсем как их Доны на воротах Мекнеса! — улыбались даже сейчас.

— Вы не дали ему закончить исповедания веры! Почему?! — не в силах сдержать суеверный страх, спросил он.

Генерал обернул к нему тёмное от гнева лицо. И слова, которые он произнёс в ответ, навсегда отпечатались в памяти палача. Он множество раз пересказывал их своим детям и внукам:

— Он недостоин войти в рай. Если бы он думал о спасении своей души, начал бы молиться сразу. Но он прежде подумал об этом неверном, а значит, его он любил больше Аллаха!

— Но ведь рыжий испанец думал, что последняя молитва только для себя, чтобы войти в рай, — скажет однажды правнучка старого палача, слушая его рассказ. — Разве это не значит, что он пожертвовал своим раем ради того, чтобы пожелать рай другу? Значит, он не любил его больше Аллаха. Он просто любил его больше своей души.

Взрослые засуетятся, извиняясь, уведут и отругают малышку. Она извинится перед стариком, и тот простит её, и история об испанце, любившем неверного больше Аллаха, так и будет повторяться в его семье.

Но в ту ночь старый палач будет сидеть в пустой комнате один, и одна-единственная мысль будет разрывать его разум: «Не больше Аллаха. Просто больше своей души».

    Комментарий к Последний закат первых капитанов

    *Последняя молитва, исповедание веры: "Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед - пророк его". Нисаль не успел её закончить, значит, он не сможет войти в рай. Во всяком случае, сам он в это верил.

**Кровавая принцесса Сале - так прозвали Ан-Нахид Ирэм, мать Зейнаб, в Бу-Регрегской республике.

Быстро закончив сборы и бросив трупы, войско Мулая Исмаила отправилось в поход вглубь континента. Генерал рассчитывал нагнать караван, ушедший из Беджаи, и отбить внука султана. Однако ему было не известно, что население покинуло город задолго до того, как туда прибыл флот султан.

Три месяца осады и две недели боёв на стенах и внутри крепости, и неделя на разграбление города, без которого солдаты не стали бы сражаться дальше, и те семь дней, которые продержались под пытками последние защитники Беджаи, дали время Ясмин Луц увести караван настолько далеко, что больше уже никогда и никто не сумел найти его следов.

И если бы спустя десятки лет кто-то из потомков старого палача, слышавший его рассказ, побывал там, где жили, не зная бед, торговцы Луц, больше известные как потомки братьев Ануара и Искандера Ибери, то вряд ли он задумался бы о том, что их предками были те самые испанцы. Хотя понять это было просто. Каждый в роду, давно потерявшем память о Кровавых донах и мятежном Сале, старой Беджае и пяти её славных капитанах, твердил наизусть историю братства и мужества, что были сильнее страха, боли и отчаяния, и могущественнее самого времени.

Они говорили: «Ни в Испании, ни в Берберии не было дружбы крепче; ни в Карибском, ни в Средиземном море не было сердец вернее». Они говорили так о своих предках, и так Антонио Виенто и Николас Луц стали бессмертны.